Шоковый диагноз

Диагноз «рак» звучит как приговор. Искать поддержку у родных и близких в такой момент бесполезно. Они сами в шоке. Как справиться с таким известием?

Чтобы человек не остался один на один со своим заболеванием, действует Московский психологический центр помощи онкологическим больным «Со-Действие». Мы попросили его руководителя Ольгу Эмильевну Гольдман и ведущего психолога Наталью Евгеньевну Горожанину рассказать об их работе.

— Если, не дай Бог, человеку объявили страшный диагноз, что ему делать в первую очередь?

Наталья Горожанина: Скажите себе: «Да, у меня шок». Выпейте воды, посидите или медленно походите. Если напряжение не спадет, съешьте что-нибудь. Затем глубоко подышите: вдохните через нос и выдохните весь воздух через рот пять раз. Потом через пять минут снова повторите. Не стало лучше, позвоните нам по телефону: 8-800-100-01-91. Часто пациенты бывают в панике, узнав, что у них рак. Считают, что шансов выжить у них не осталось. Мы стараемся их переубедить, ссылаясь на медицинскую статистику. Если у человека начальная стадия заболевания, то возможность излечения составляет от 70 до 90%. Мы говорим о тех страхах, что накопились у пациента, ищем модели поведения, которые помогут справиться ему с самыми сложными задачами.

Ольга Гольдман: В области онкологии происходит сильнейший прогресс. В 60–70-е годы люди умирали даже не столько от болезни, сколько от химиотерапии. Сейчас каждый год выпускаются новые лекарства. Существуют компании, которые по всему миру ищут новые технологии и привозят в Россию. Лечение все время улучшается. Мы, конечно, не даем рекомендации, какими методами или препаратами воспользоваться, ведь наша линия благотворительная, а не коммерческая.

Наталья Горожанина: Люди звонят нам на разных стадиях заболевания. Иногда еще до постановки диагноза, когда есть только подозрение на болезнь. Мы стараемся их проинформировать, снимаем страх неопределенности, тревогу. К человеку, находящемуся в ремиссии, нужен совершенно другой подход. Многие пребывают в депрессии, они столько преодолели, а вернуться к привычному образу жизни не могут. К концу лечения люди часто впадают в тяжелое психологическое состояние. Ведь впереди их ждет много неизвестного. Непонятно, выживет ли человек, будет ли рецидив. Кого-то пугают врачи, кто-то начитался недостоверной информации в Интернете.

Ольга Гольдман: Да, в Интернете очень много ошибочных сведений. Люди часто звонят и говорят: «Я прочитал про мое заболевание и понял, что скоро умру». Мы начинаем выяснять: «Какой у вас диагноз? Где вы это прочитали? Вы говорили со своим лечащим врачом?» И все оказывается не так фатально. Онкология считается психосоматическим заболеванием, то есть эта болезнь связана и с внутренним состоянием человека. Если он спокоен, живет в согласии с собой, то шансов заболеть у него меньше. Точно так же, если во время болезни пациент использует помощь психолога, ему легче лечиться. Человек лучше выполняет рекомендации врача, смотрит в будущее с оптимизмом. Поддержка очень важна, она действительно идет на пользу. Мы выясняем, есть ли у заболевшего друзья, семья, родственники. Показываем, что жизнь еще не закончилась. В общем, стараемся, чтобы он чувствовал себя полноценным человеком, даже если ему действительно осталось совсем немного.

— А почему этим не занимаются лечащие врачи?

Ольга Гольдман: Представьте себе, онкологи каждый день сообщают своим пациентам страшный диагноз. И каждый день видят в их глазах страх, отчаяние, мольбу о спасении. Психика врачей быстро истощается, и они начинают закрываться от больных. Каждый своим способом: кто-то — равнодушием, кто-то — грубостью. У психологов есть свои методики восстановления собственной психики. Поэтому мы можем принять на себя и боль, и слезы, и страх пациентов. Кстати, мы работаем и с врачами: помогаем им спастись от «выгорания». Ведь если доктор спокоен, позитивно настроен, с удовольствием выполняет свою работу, то он и с пациентом общается нормально. Соответственно, шансы на успех лечения увеличиваются.

— Но если человек тяжко болен, может быть, лучше, если с ним поговорят священнослужители? Ведь суицид — это тяжкий грех…

Ольга Гольдман: В феврале 2010 года мы обратились с просьбой к Святейшему Патриарху Московскому и всея Руси Кириллу о благословении. И в апреле получили ответ. Его Святейшество откликнулся на нашу просьбу и предложил всем приходам РПЦ принять участие в сотрудничестве с нами. После этого мы договорились о сотрудничестве с Председателем Синодального отдела по церковной благотворительности и социальному служению епископом Пантелеимоном. И была подготовлена группа священников для выхода на линию. Сейчас с нами работают уже двадцать священнослужителей. Когда человек сильно болеет, у него возникают вопросы о вере: «За что мне это? Почему от меня отвернулся Господь?». И в этот момент очень важно получить духовную помощь. Привлекаем мы к работе и волонтеров. Ведь нам звонят не только с психологическими проблемами. У людей возникают вопросы и технического характера. Например, пациенту сказали, что у него операция через два дня, а медицинскую квоту не дают. Как быть? Особенно часто с этим сталкиваются иногородние пациенты. Поэтому мы занимаемся их консультированием — куда идти, какие функции выполняют определенные организации, какие права имеет пациент. Часто спрашивают, что делать, если онкобольному нужна экстренная медицинская помощь. Дело в том, что «скорая» часто отказывается выезжать к пациенту, находящемуся на последних стадиях рака. Ему требуется очень много серьезных обезболивающих, а у врачей неотложки их просто нет. Четверть наших запросов — от людей в терминальной стадии болезни. И это не случайно. Многие в России узнают о том, что они больны, когда им уже сложно помочь. У нас, к большому сожалению, люди редко ходят на диспансеризации. И к примеру, если у человека болит живот, то он станет игнорировать эту боль до того момента, когда она станет невыносимой. А ведь если проблема будет обнаружена на ранней стадии, то ее спокойно можно вылечить.

— На Западе людям прямо говорят: «У вас — рак, жить вам осталось столько-то». У нас диагноз сообщают, как правило, родственникам. А как им поступать? Сообщать больному правду или скрывать до последнего?

Наталья Горожанина: Да, нам часто звонят по этому поводу. Но мы не можем дать однозначного ответа, потому что здесь все очень индивидуально. Мы говорим о важности искренности в отношениях и в проявлении чувств. Нужно, чтобы не было замалчивания, наигранного оптимизма, ведь это все легко считывается. А что касается того, говорить ли всю правду, мы стараемся во время разговора сделать так, чтобы родственник сам нашел для себя верное решение — как сообщить эту шокирующую новость близкому человеку.

Ольга Гольдман: Мы очень благодарны нашим учредителям — А.В. Скворцову и В.А. Голубеву, которые проявили инициативу в создании нашей линии доверия в 2007 году. И все эти годы они поддерживают ее из своих личных средств. Как люди, не чуждые проблем медицины, они поставили задачу: найти формат человеческой и психологической поддержки для пациента, избавить человека от страха и помочь ему найти силы для борьбы. Такое понимание в России встречаешь нечасто. Наше общество к тяжелобольным людям относится порой довольно жестоко. Если от человека уже нельзя получить никакой экономической выгоды, то его можно использовать только как «тренажер для уколов».
С ним п е р е с т а ю т с ч и т а т ь с я , работодателям не хочется держать его на работе, врачи тоже не имеют права внушать особых надежд. В общем, на пациенте ставят крест. Но тем не менее этот человек жив! У него есть потребности, ему тоже хочется получать удовольствие от жизни. Существует такой очень правильный лозунг: «Если человека нельзя вылечить, это не значит, что ему нельзя помочь». И мы стараемся следовать этому принципу.